*[Enwl-misc] Запретное слово. Татьяна Вольтская про первые полгода войны

[enwl]

Запретное слово. Татьяна Вольтская про первые полгода войны
Татьяна Вольтская
Данное сообщение (материал) было создано и (или) распространено иностранным 
СМИ, выполняющим функции иностранного агента, и (или) российским юридическим 
лицом, выполняющим функции иностранного агента. *Татьяна Вольтская обжалует 
этот статус в судебном порядке




Ровно полгода назад, 24 февраля, мы со старшим сыном вышли утром на кухню и 
увидели на столе половинку тетрадного листа бумаги, на котором шариковой 
ручкой огромными буквами было написано одно слово: "ВОЙНА". Листок оставил 
младший сын, ушедший из дому первым и первым включивший "Эхо Москвы". Тогда 
еще никто не знал, что это слово в России будет запрещено, муниципальный 
депутат Алексей Горинов еще не получил за него 7 лет колонии. И "Эхо Москвы" 
еще не закрыли, и "Дождь", и "Новую газету". И сотни тысяч русских еще не 
ломанулись в Грузию, Армению, Латвию, Казахстан, куда угодно – лишь бы 
подальше от этого ужаса и бреда.

Помню, что сильнейшим впечатлением первых дней войны было осознание того 
странного факта, что самые умные люди, строившие прогнозы на ближайшее 
будущее, ошиблись – они были уверены, что войны не будет. А те, кто казались 
гораздо легковеснее и глупее, выбились в мудрецы – вопреки интересам страны 
и здравому смыслу война таки началась. Полгода назад здравый смысл был 
отменен. Ощущение, что я живу в перевернутом мире, не покидает меня все это 
время.

Вроде бы полгода – не так много, но это – как сказать. Новорожденный ребенок 
за это время успевает пройти колоссальный путь – вот он уже сидит, 
улыбается, узнает маму, папу, бабушку, держит игрушку. Трехмесячная Кира из 
Одессы успела пройти всего половину этого пути, когда ее вместе с мамой убил 
российский снаряд. И это не единственный младенец из 363 убитых российскими 
снарядами украинских детей, который не скажет своего первого слова, не 
сделает своего первого шага. Кто-то из этих детей никогда не пойдет в 
детский сад, кто-то в школу, кто-то никогда не поступит в вуз, и никто из 
них не вырастет и не родит своих детей. 363 – официальная цифра на 20 
августа, по данным украинской генеральной прокуратуры, но сколько детей 
погибло в Украине на самом деле, хотя бы в том же Мариуполе, где всех убитых 
вряд ли когда-нибудь сосчитают, никто не знает. Но 363 ребенка уже точно 
убиты за это время.

Полгода – много это или мало для российских ракет, каждый день лупящих по 
украинским школам, училищам, университетам, больницам, рынкам, стадионам, 
театрам, домам культуры и концертным залам? Много это или мало для 
Запорожской АЭС, висящей на волоске? Много это или мало для сожженных 
украинских полей и зернохранилищ, для трактористов, подорвавшихся на минах, 
для тех, кого заталкивают в подвал и пытают – чтобы что? Чтобы заставить 
спеть гимн России? Чтобы принудить пойти на службу оккупационным властям? 
Просто так – чтобы понимали, кто тут теперь хозяин? Десятки стертых с лица 
земли городов и сел – это много или мало за полгода? Мариуполь, Краматорск, 
Буча, Винница, методично убиваемый Харьков – это много или мало?

Полгода – это много или мало для тех потоков лжи, которые изливаются на 
российского обывателя – он не лопнет, заглатывая тонны телевизионного яда?

Вообще, за полгода с начала "СВО" от всего этого можно было бы свихнуться – 
просто от сознания того, что твоя страна – от твоего имени, между прочим, – 
методично утюжит, насилует, убивает, разграбляет, уничтожает соседнюю 
страну, с какого-то перепуга посчитав ее частью своего государства. А 
оттого, что твои сограждане как ни в чем не бывало поддерживают этот ужас, – 
можно было свихнуться вдвойне.

Тому, что я не свихнулась, есть только одна причина. По разделенной стране – 
давным-давно разделенной, а не сейчас – носятся не только бесы, 
подстрекающие к убийству. Чем они злее, чем кромешнее мрак вокруг них, тем 
ярче сияют праведники, явившиеся как будто из ниоткуда, но ведь так всегда 
бывает в годины бедствий. Вот Григорий Михнов-Вайтенко, правозащитник, 
епископ Апостольской православной церкви, создавший грандиозную сеть помощи 
беженцам из Украины, благодаря которой они могут лечиться, вот журналист 
Галина Артеменко, решившая, что простые человеческие дела сегодня важнее 
любых профессиональных достижений, и превратившаяся в волонтера, отложив 
написание текстов до лучших времен. Оба они живут в Петербурге, оба – как 
магнит железные опилки – притягивают к себе людей, которым не все равно, 
которые хотят помочь украинцам, сорванным с насиженных мест, лишенным дома, 
работы, друзей и близких, привычного быта, родной земли, искореженной нашими 
бомбами и танками.

"Я дико устала, но надо идти и не останавливаться, потому что остановишься – 
и уже снова не запустить мотора. Ляжешь – и не встать. Надо идти, пока ноги 
ходят. Это не навсегда.

Если мы не доживем, доживут другие.

Каждый из нас, не соглашаясь любыми способами со смертоубийством, приближает 
свет.

И да, принесите мне, пожалуйста, учебники по грамматике английского и 
сборники упражнений для женщины из Волновахи", – пишет Галя Артеменко, к 
которой тянутся гроздья рук с этими самыми учебниками, одеждой, лекарствами, 
ноутбуками – всем тем, что необходимо людям, за которыми смерть гналась по 
пятам, но, к счастью, не догнала. Все это складывается у Гали под столом, а 
потом попадает к адресатам, ее квартира – это перевалочный пункт для вещей и 
людей, а прекрасные Галины тексты пока подождут, так она решила.

Григорию Михнову-Вайтенко помогает его жена Наташа. С Наташей Сивохиной мы 
познакомились в октябре 2015 года по печальному поводу – когда у молодой 
таджикской мамы Зарины петербургские полицейские отобрали пятимесячного сына 
Умарали, в ту же ночь умершего в больнице при странных обстоятельствах. На 
следующий день толпы разгневанных горожан не вышли на улицы, не принесли 
цветы и игрушки к дверям таджикских мигрантов, не потребовали разобраться в 
гибели ребенка и наказать тех, кто безо всяких оснований отобрал его у 
матери. Вышла Наташа и еще одна гражданская активистка – с плакатами в 
руках. А потом мы с Наташей ходили в Смольный подавать заявку на митинг на 
Марсовом поле, и его согласовали, и он прошел, хотя Умарали было уже не 
вернуть, и виновных в этой маленькой смерти, естественно, не оказалось. Но, 
может быть, шум, поднятый вокруг этой смерти, сохранил жизнь какому-нибудь 
другому младенцу, которого уже не отобрали у мамы ради галочки о проделанной 
работе.

Тогда Наташе было не все равно – и сегодня ей тоже не все равно. И Грише не 
все равно, и Гале, и огромному кругу людей, носящихся в их орбите с 
таблетками, деньгами, телефонами врачей, соображениями, где достать 
инвалидную коляску, ингалятор, билеты на самолет, поезд, автобус. А есть и 
другие круги и орбиты, векторы, линии, чаты, И среди моих ближайших друзей 
тоже есть те, кому не все равно, и это дает мне горькую, но все-таки 
радость: значит, они тоже не соглашаются со смертоубийством, тоже приближают 
свет.

За эти полгода жизнь круто изменилась, в том числе моя. Я боюсь 
просыпаться – сколько еще погибло в Харькове, Николаеве, Бахмуте, сколько 
еще парней из глухих российских краев отправились за "ленточку" убивать 
украинцев – за обещанные крутые бабки или объевшись пропагандистской белены, 
сколько их не вернется домой и сколько вернется – навсегда искалеченными, 
несущими насилие и разрушение к себе домой.

Я боюсь думать о том, что будет с миллионами людей, которые сегодня 
повторяют вслед за телевизором, что наши высокоточные целятся только в 
военные объекты, а если куда-то не туда пальнут, то не со зла и случайно, а 
города свои украинцы разбивают сами. Ведь когда-нибудь они узнают правду. 
Вернее, их заставят ее узнать. И что останется в их душе – пустота, ярость, 
новый ресентимент – залог новой бойни?

Что будет с мастерами культуры – актерами, режиссерами, поэтами, 
бросившимися воспевать войну и призывать к уничтожению Украины? Кстати, 
полгода для полного превращения в "культурных ястребов" – это мало или 
много?

И о себе я тоже боюсь думать – когда я смогу вернуться в свой утраченный 
дом, где на подоконнике, я знаю, все еще лежит тот страшный тетрадный листок 
с запрещенным словом.

Татьяна Вольтская – журналист, поэт

Высказанные в рубрике "Мнения" точки зрения могут не совпадать с позицией 
редакции


https://www.severreal.org/a/zapretnoe-slovo-tat-yana-vol-tskaya-pro-pervye-polgoda-vojny/32000169.html

----------- следующая часть -----------
Вложение в формате HTML было извлечено…
URL: <http://lists.enwl.net.ru/pipermail/enwl-misc/attachments/20220824/f0378918/attachment-0001.html>